«Важнее всего — любовь». — В гостях у отца Мефодия.

«Важнее всего - любовь». - В гостях у отца Мефодия.

В Рильский монастырь игуменом которого был отец Мефодий, я приехала с моим другом, московским поэтом. Наш общий знакомый, болгарский переводчик, описал архимандрита как человека широких взглядов, радушного, но аскетически строгого.

Не без трепета постучались мы в массивные двери настоятельских парадных покоев. Однако отец Мефодий вышел к нам совсем из другой двери, ведущей в скромную монашескую келью. На нем была простая черная ряса и маленькая круглая шапочка. Высокий, худощавый, с огромными проницательными глазами, с пышной седой бородкой он так доброжелательно, но в то же время испытующе посмотрел на нас, что в первый момент я раскаялась в своей дерзости. Тут идет своя, отрешенная от суеты жизнь, а мы бесцеремонно врываемся в нее. Но ведь не праздное любопытство, а глубокий интерес к истории Болгарии привел нас сюда, в этот затерянный среди высоких гор уединенный монастырь, построенный в глубине страны как оплот болгарского духа, хранитель национальных традиций и культуры, убежище тех, кто не желал смиряться с гневом иноземных поработителей. Здесь не раз укрывались бунтовщики и повстанцы В давние времена монах Паисий Хилендарский написал здесь первую книгу на кириллице — «Историю славяно-болгарскую», совершившую истинно культурную революцию в годы, когда службы в храмах велись и книги печатались на непонятном болгарам греческом языке.

Наверное, отец Мефодий угадал, какие чувства одолевали меня, — он улыбнулся и пригласил нас в парадные апартаменты — с коврами, уникальными иконами, старинной мебелью. Извинившись, удалился переодеться. Вернулся в шелковой голубой рясе, шитой серебром, высоком клобуке с длинной шелковой вуалью, большим распятием на груди. Пригласил осмотреть монастырь

Крест-распятие на груди монаха привлек внимание ребятишек, которые приехали сюда на экскурсию с родителями, и пока те осматривали храм и древнюю Хрельову башню, вертелись во дворе, норовя забраться по лестнице наверх, на галерею, вдоль которой находятся кельи монахов, или заглянуть в огромную прокопченную монастырскую кухню с массивной плитой и отверстием-вытяжкой в потолке.

Один из сорванцов осмелился подойти к величавому старцу и спросил:

— Дедушка, что у тебя на груди? Твой портрет?

— Это распятие, отрок.

— И я хочу такое же!

— Хочешь, да нельзя… Мне его дали потому, что я тут — начальник.

Архимандрит сказал это шутливо, на понятном мальчугану языке, а мне стало как-то не по себе от простодушной фамильярности ребенка. Отец Мефодий, принявший монашеский сан по глубокому внутреннему убеждению, не раз говорил при мне своему знакомому — переводчику: «Дня вас в конце жизни — темная бездна, а для меня — сияющие врата, к которым я иду всей своей жизнью».

Произнося эти слова, он явно жалел своего собеседника, человека хорошего, но неверующего, а, значит, по его мнению, не способно, о постичь высшие истины, открывшиеся ему самому. Анатолий, так звали переводчика, любил рассказывать о необыкновенном монахе, свободно владеющем многими иностранными языками, в том числе и русским, прекрасно знающем литературу и живопись многих стран, пишущем стихи и на русском тоже,- несколько старомодном, витиеватом, но торжественном и правильном.

Неспешной поступью настоятель пересек вымощенный булыжником монастырский двор, миновал взятый в трубу, оправленный камнем родник с кованым ковшом на цепи, и прошествовал к храму, расписанному снаружи яркими фресками. От непогоды их укрывала внешняя галерея На ней низенький сморщенный монах рассказывал всем, кто желал слушать, о змиях и дивах, грешниках и аде… Вокруг него собралась толпа. При виде настоятеля он замолчал, почтительно склонил голову.

Осмотрев храм, мы отправились в келью легендарного Паисия Хилендарского, где все выглядело так, как было в те далекие годы, когда монах-бунтарь создавал свое «крамольное» произведение. Сегодня кажется странным, что новая азбука трудно входила в жизнь, что ее приверженцев жестоко преследовали…

А потом мы долго беседовали в покоях настоятеля о вещах самых разных — религии, литературе, нравственности. Мой московский друг недавно вернулся из Германии, его интерес к религии во многом был вызван этой поездкой. Он сказал:

— Некоторые священнослужители на Западе утверждают, что страдания не угодны богу, что болезнь — грех,- и он замолчал, видимо, подыскивая слова.

— Вы хотите узнать мое мнение? — пришел ему на помощь настоятель. — Совершенно не согласен! Страдания неизбежны, они — двигатель жизни. Но важнее всего — любовь. С ней вынесешь любое страдание, любой труд-

— Но ведь в жизни чаще всего шишки валятся на того, кто меньше всего заслуживает наказания, кому нечего искупать страданием!

— В этом суть христианства. За грехи людей пострадал самый невинный. Христос молил Всевышнего пощадить Его, но Бог рассудил иначе.

— Что ж, вы вправе иметь такие суждения. А нам еще предстоит изучать религию предков, их веру, тысячелетнюю нашу культуру, истоки…

— Я понял, что это и привело вас сюда.

— Удивительное место! Удивительные судьбы. Какой гигант Паисий Хилендарский! Мощные корни питают нашу дружбу. Не кто-нибудь, а именно Россия восприняла аз буку Кирилла и Мефодия, дала ей размах и крылья, влила в нее могучую силу! — гость смутился, ему показалось, что слова прозвучали высокопарно, но он не знал, как иначе выразить чувства…

Представьте себе, как была я удивлена и взволнована, когда через год после встречи с отцом Мефодием получила от него написанное по-русски письмо. Это был отклик на мою первую поэтическую книгу «Под звездами Балканскими». На бланке с крестом и грифом «Рильская святая обитель. Игумен», было написано: «Глубокочтимая Елена Ивановна, дорогая наша Аленушка! Большое спасибо за чудные стихи! Ваши стихи не просто слова, но каждый стих — это полнота чувств, глубина мыслей, переживаний нежной души. Это — Ваша поэтическая биография, откровение Вашего мира душевного… Вам еще много писать под звездами и Балканскими, и Русскими, и другими. Много лет Вам жизни и творчества!.. С большим сердечным приветом Архимандрит Мефодий».

Наверное, кого-то смутит, что привожу это письмо, где столько похвал начинающему поэту. В письме их больше, они — от большой души отца Мефодия, от его веры в человека.

Письма это с гало для меня напутствием — как раз тогда задавалась вопросом — могу ли, имею ли право обнажать душу, раскрывать себя перед людьми. После этого письма постигла и навсегда приняла истину — только биография души питает поэзию. Отец Мефодий невольно стал моим первым наставником. Его напутствие не избавило меня от горьких разочарований в литературной моей жизни, но оно помогло мне почувствовать, как важно Слово правдивое, а еще я осознала, что только в доброте должны рождаться стихи, злое же слово, даже сказанное гениально, способно посеять только зло, разрушать, а не созидать. Для себя решила: если утрачу доброту — откажусь от литературы В яркие минуты я перечитывала письмо архимандрита, и оно заставляло меня быть терпимой к друзьям и близким, не ожесточаться и не соблазняться местью, если приходили обиды.

…С отцом Мефодием мне довелось встречаться еще не раз. Однажды он вынул из ларца стопку отпечатанных не машинке листочков и протянул мне несколько из них, попросив прочитать их позднее. Это были написанные по-русски его собственные стихи. Я знала, что отец Мефодий долго жил в Москве как представитель Болгарской церкви, любит нашу страну, хорошо знает ее, но эти строки о России родились задолго до знакомства с ней:

Ты — Родина моя вторая, но первая моя любовь!..

Мне не доводилось встречать признания более проникновенного…

Автор статьи

Арина Соколова

Исследователь эзотерики с более чем 15-летним опытом в Таро, ритуалах и энергетических практиках. В своих статьях делится только проверенной информацией, обзорами специалистов и личными наблюдениями. Цель — помочь каждому найти своего мастера и путь к пониманию себя.